Учебные стрельбы: Столичные театры новый сезон открывают пока что для собственного удовольствия

газета “Кiевскiй Телеграфъ”, Вадим Дышкант, 30.09.2002 )

Для людей, не мыслящих без театра жизни, осень, пожалуй, самая долгожданная пора. Как в недалеком прошлом советские алкоголики ждали 11 часов утра, времени открытия ликероводочных отделов, так и театроман, пьянеющий от самого запаха грима и пыльных кулис, ожидает сентября-октября, когда театры открывают новый сезон. Театральная публика отличается привередливостью. Ей подавай чего-нибудь вкусненького.

Из-за такого пристрастия к изысканным сценическим "блюдам", киевские театральные гурманы пока обходят свои родные театры, на прошлой неделе, к примеру, отдав деньги и сердце заезжему московскому театру Ленком.

В прискорбном факте игнорирования публикой киевских театров можно усмотреть нажитый украинцами в "тюрьме народов" комплекс неполноценности, из-за которого потомки славных запорожцев часто устремляют завистливый взор если не на Восток, то на Запад, и не ценят собственных богатств, порой лежащих под ногами. Не сбрасывая со счетов объективного исторического обстоятельства и трезво оценивая качество спектаклей гастролеров (ленкомовский "Шут Балакирев", возможно, очаровал звездным составом неискушенную публику, однако разочаровал многих профессиональных критиков), учитывая все за и против, честно признаемся: спектакли наших родимых режиссеров пока редко становятся праздником для сердца и ума. Начало нынешнего сезона не стало исключением, и главное чувство, которое выносишь из увиденных премьерных спектаклей, - это сожаление о потерянном времени. Впрочем, в отличие от пустой "Женитьбы Фигаро" в театре "Браво", которая обескураживает отсутствием каких-либо заложенных в спектакль мыслей и не вымороченных порочной привычкой к актерствованию живых человеческих переживаний, "Свои люди - сочтемся!" в Центре современного искусства ДАХ, ставшие второй премьерой коллектива в новом сезоне, на определенные размышления все же наводит. Прежде всего, поражает та смелость, с которой Владимир Оглоблин нарушает неписаный закон современного театра: чтобы избалованный телевидением зритель к финалу не разбежался, больше одного антракта не делать. купить диван недорого Их в поставленном им спектакле целых три. Благо, что Александр Островский уложил сюжет своей комедии в четыре, а не в пять актов, как, согласно классическим канонам, надлежало делать в позапрошлом веке. Приверженность режиссера к полузабытым традициям проявилась и в отсутствии малейшей попытки оригинально трактовать известную классическую пьесу. Молодые актеры ДАХа, избегая соблазна внешне осовременить порученные им роли, играют Островского без каких-либо отклонений от сюжета и текста, без ерничанья и заигрывания с публикой. Они, что называется, пытаются творить образы, а не выказывать свое субъективное отношение к ним. Владимир Оглоблин, не боясь показаться старомодным, пытается привить актерам профессиональное достоинство, которое начинается с умения слышать, видеть и понимать других - автора, режиссера, партнера. Воспитывая зрителя антрактами и неспешно развивающимся действием, лишенным каких-либо внешних эффектов, актеров режиссер воспитывает строгим следованием тексту и ремаркам драматурга. Благодаря такому редкому в наши дни почтительному отношению к классике, спектакль становится праздником для филологов, воспитанных на хрестоматийных истинах, и испытанием для театральных критиков, привыкших лакомиться оригинальными прочтениями классических сюжетов. Что же касается актеров, проходящих у Оглоблина "курс молодого бойца", то они находятся в неравном положении. В выигрыше оказались те исполнители, возраст которых более-менее совпадает с возрастом играемых ими персонажей. И Анна Кузина, проявляющая завидное обаяние в роли истомившейся по "благородному" жениху Липочки, и Александр Прищепа, чей неприметный в своем коварстве Подхалюзин напомнил мне "Поцелуй Иуды" Джотто, и Виктор Охонько, Рисположенский которого, невзирая на всю свою человеческую никчемность, вызывает сострадание, - все они органичны, симпатичны и убедительны в тщательно создаваемых ими образах. Тяжелее достичь убедительности Артему Алексину (Большов) и Людмиле Плетенецкой (Аграфена Кондратьевна). Склонность к подмене внутреннего содержания роли внешней характерностью особенно мешает Плетенецкой, которая изображает суетную недалекую купчиху вместо того, чтобы сыграть драму матери, презираемой любимой дочерью. Эта подмена содержания формой мешает зрителю осознать, что "Свои люди - сочтемся!" имеют к нам сегодняшним не меньшее отношение, нежели к русскому купечеству середины девятнадцатого века. Зритель-то ведь и не догадывается, что "Банкрут", как первоначально называлась эта сколь смешная, столь и печальная комедия о нравах старых русских бизнесменов и методах ведения ими дел, была запрещена цензурой. "Все действующие лица... отъявленные мерзавцы. Разговоры грязны; вся пьеса обидна для русского купечества", - сделал свое заключение цензор. Сам Николай І наложил запрет на то, чтобы пьесу печатали и играли, повелев пресловутому ІІІ отделению "иметь автора под присмотром". Кажется несправедливым, что сегодня "Свои люди..." не попадают в цель и не задевают амбиций нашего современного купечества. Жалко, что, обучаясь у Владимира Оглоблина тайнам актерского искусства, актеры ДАХа, словно новобранцы, коим пока не доверяют боевого оружия, стреляют холостыми. А могли бы с таким автором, как Александр Островский, вести огонь на поражение.

Вадим Дышкант, 30.09.2002

Назад
Перехiд