Режиссер Владислав Троицкий: «Лицо страны — это не политики. Лицо страны — это мы»

Еженедельник 2000, Юрий Володарский, 26.09.2012 )

Руководитель Центра современного искусства «ДАХ» и организатор мультикультурного фестиваля ГогольФест Владислав ТРОИЦКИЙ рассказал «2000» об идее своей уникальной постановки «Школа нетеатрального искусства», поделился радостными впечатлениями от первых дней фестиваля, объяснил, почему у нас с театром плохо и что надо сделать, чтобы стало хорошо.

О том, что ГогольФест-2012 всетаки состоится, стало известно буквально за месяц до его начала. Новая локация — заброшенный экспериментально-механический завод на Выдубичах — обещала сюрпризы. Информация о том, что Троицкий делает фестиваль без финансирования, гарантировала как вздохи восхищения, так и неисчислимые трудности.

Мероприятие такого масштаба (нынешний ГогольФест — это более ста спектаклей, арт-проектов, кинопоказов, мастер-классов, концертов современной и академической музыки), создаваемое практически на голом энтузиазме его устроителей, — уже само по себе чудо, но Троицкий и его команда сделали все, чтобы чудо стало обыкновенным. Я пишу эти строки, когда фестиваль еще не достиг своей середины, однако уже сейчас ясно, что он получился. Получился вопреки сжатым до невозможности срокам подготовки, равнодушию властей и инертности меценатов, благодаря подвижнической работе организаторов и нереализованному спросу на свободное, нетрадиционное искусство.

Одной из изюминок фестиваля стала созданная специально для него постановка Владислава Троицкого и театра «ДАХ» «Школа нетеатрального искусства». Трехчасовое двухчастное действо, происходившее на сцене размером 2400 кв. м(!), по-видимому, не имело аналогов в истории украинского театра. Чего в нем только не было: тексты из Библии, Шекспира, Ионеско, Арто, КЛИМа, Юхананова и др., произносимые на русском, украинском, английском, живая музыка группы «ДахаБраха» с традиционными этническими мотивами и сложным многоголосием, сценография, задействовавшая все огромное пространство пустого заводского цеха, грохочущие цистерны, катящиеся покрышки, огненные кольца, тряпичные куклы, то глядящие прямо в лица зрителей, то присоединяющиеся к публике в качестве первого ряда, монологи о сущности театра, актерского искусства и смысле человеческого существования, тоска, надрыв, радость, скорбь, отчаянье, надежда. Наш разговор с Троицким состоялся сразу после первого показа спектакля.

«У нас безжалостно относятся к своим героям»

— Влад, я под впечатлением. Скажи, были ли у тебя раньше случаи такого прямоговорения — по существу, манифеста нового театра, провозглашаемого непосредственно во время спектакля?

— Для меня это точно первый случай. Когда я придумывал спектакль, не собирался такое делать. Вообщето я хотел поставить «Юдифь», но потом постепенно, слово за слово... Модель подготовки «Школы нетеатрального искусства» была такой: на репетициях я предлагал актерам реализовать свою мечту. Хочешь играть Макбета или Ричарда или что-то из Ионеско — пожалуйста, все что угодно. Потом я почувствовал: для того чтобы это объединить, нужно добавить интеллектуальные тексты о театре — Юхананова, КЛИМа, Михаила Чехова, Брука, Арто, то есть всех мыслителей театра, которые говорили и говорят о его кризисе. Театр это ведь живой организм, который постоянно умирает и одновременно возрождается. После Чехова и Станиславского прошло сто лет, а проблемы остались те же самые. Есть театр, который живет вчерашним днем, и театр, который заглядывает в будущее. Об это и захотелось поговорить. Например, о роли театра в нашей как бы нетеатральной стране. Потому что, к сожалению, мы оказались на периферии мирового театрального процесса.

— Почему у нас «нетеатральная страна»? Ты имеешь в виду украинскую ментальность в принципе или конкретную ситуацию сейчас?

— Сейчас. Когда мы оторвались от русского театра, выяснилось, что нам не на что опереться. Потому что традиция музыкально-драматического театра, который делали украинские корифеи, тоже прервалась, легендарный мифологический Лесь Курбас был уничтожен, и последователей у него не осталось. В наследство нам досталась пустая территория. Да, у нас существуют театры, в них ходят люди, они получают там какое-то удовольствие, но своего лица эти театры, особенно в контексте мирового театрального процесса, практически не имеют. Более того, в Украине — и это ее страшная беда — совершенно безжалостно относятся к своим героям. Андрей Жолдак, Олег Липцын, Валера Бильченко, тот же КЛИМ, режиссеры, которые могли бы сформировать очень сильный современный украинский театр, оказались здесь не востребованы и были вынуждены покинуть страну.

— Почему у нас боятся нового театра?

— Тут не столько боязнь, сколько равнодушие. Есть система академических, национальных театров, эти старые надежные норки, в которых режиссеры и актеры прекрасно себя чувствуют. Там не предполагается ничего нового, а зачем что-то менять, если и так хорошо? У нас катастрофическая проблема с молодой режиссурой. В прошлом году я пытался для Чеховского фестиваля в Москве делать смотр молодой режиссуры, так ярких имен не нашлось вообще, а чего-то достойного — так, единицы с натяжечкой. У нас нет контекста, нет среды, нет хорошей театральной критики. Никто не анализирует, не объясняет, что такое визуальный театр, мистериальный театр, игровой театр, каковы тенденции в мировом театральном языке, что оно такое и как работает. Об этом у нас ни сном ни духом; даже нет соответствующего формата, нет изданий, где можно было бы об этом писать.

— Неужели у тебя совсем нет единомышленников среди коллег, нет режиссеров, которые работают в том же ключе? Впрочем, я догадываюсь, какие имена ты сейчас назовешь...

— Безусловно, есть Дима Богомазов, Юра Одинокий, хотя он все меньше и меньше... Я безумно уважаю Виталия Малахова, есть «Крыжовник» Александра Крыжановского, но все это какие-то мелкие очажки, которые не создают необходимого поля иной драматургии и режиссуры. Да, мы запустили проект ЛСД, Лабораторию современной драматургии, но этого мало. В Москве есть Коляда, есть Театр.doc с Угаровым, центр Казанцева, есть целая палитра новой драматургии. В Германии и Франции 70 процентов репертуара — это новая драматургия.

— То, что в ведущих театральных странах давно уже мейнстрим, у нас все еще маргинес. Ненормальная ситуация, да?

— Как говорил Боря Юхананов, андеграунд, как и метро (underground дословно и есть «подземка». — Прим. авт.), можно делать только в большом городе, где есть мощный пласт традиционной культуры. Но когда и традиционная культура при всей ее буржуазности находится в зоне маргинеса... На самом деле у нас вся культура находится в маргинальном состоянии, это такая проститутка, которая должна удовлетворять всех, хотя и непонятно, кого именно. Во власти нет ясного понимания, что такое культура, зачем она нужна и что с ней делать. Поэтому к художникам относятся с равнодушием: они там как-то себе живут, ну и пусть живут, если не мешают. Вообще откуда может взяться талантливый молодой режиссер, если в театральном институте его учат все тому же старому языку? Где он может увидеть что-то новое? Ездить на фестивали в Европу у него нет денег, сюда приличный европейский театр привозят крайне редко. Гораздо проще привезти «Ленком», какие-то пафосные имена, но даже туда студенты не попадут — слишком дорого.

«Театр — это встреча с публикой»

—Давай вернемся к спектаклю. Тебе раньше приходилось работать с таким грандиозным пространством? Здесь же сцена — метров сто в глубину!

— Да, 24 на 100. Я вообще люблю большие пространства. Я ставил оперу в Венгрии, где она была признана лучше оперой сезона, в Швейцарии мы на большой сцене играли «Вия» — конечно, не на такой как здесь, но все же достаточно большой. В декабре будем играть пять спектаклей в de la Ville, одном из крупнейших театров Парижа.

— А какова дальнейшая судьба «Школы нетеатрального искусства»?

— Никакой. Мы играем ее здесь два дня и на этом все.

— И больше мы ее никогда не увидим?!

— А что поделать. У меня был волшебный спектакль «Смерть Гоголя», который мы делали в Арсенале, его хотели пригласить многие зарубежные фестивали, но они понимали, что найти такой огромный зал очень трудно. Честно говоря, один из мотивов, по которым я затеял этот фестиваль, было то, что мне хотелось поставить спектакль в громадном пространстве.

— То есть ты изначально искал место под идею, а не наоборот?

— Да, сначала была идея. Хотели делать в Арсенале, Наташа Заболотная сказала: пожалуйста, но там не получалось по времени — не было возможности месяц репетировать, у них там своя жизнь, свой план мероприятий. Когда я попал сюда, сразу понял, что хочу сделать здесь спектакль, и мы решились запустить фестиваль.

— Есть такой старый анекдот:

«— Любите ли вы детей? — Нет, но сам процесс...» Происходящее в этом году на ГогольФесте больше похоже на организацию рабочего процесса, чем на демонстрацию его результатов. Порой мне кажется, что и во взглядах на искусство, и в собственном творчестве ты тоже ориентирован скорее на процесс, чем на результат.

— Ну почему, у меня есть спектакли, которые игрались по двести раз. Вообще самое страшное — наблюдать умирание спектакля. Когда видишь, что у актеров уже не то отношение, не те глаза. Хотя спектакль начинает по-настоящему жить где-то на десятый-пятнадцатый раз. До встречи с публикой ты не понимаешь, что именно ты создал, только после контакта с ней появляется та божественная искра, которая и есть смысл театра. Потом спектакль начинает созревать, доходить — ну, как вино. Это если актеры с хорошим пониманием, если они готовы слышать зал, а не просто воспроизводить заранее отрепетированную историю, готовы находиться в игровом сознании, создавать спектакль каждый раз заново. Для меня это самое дорогое в театре. Репетиции это замечательно, ты творишь, ты такой демиург — ищешь, пробуешь, отказываешься, все начинаешь заново, но все-таки театр — это встреча с публикой.

— В этом году ты умудрился сделать ГогольФест практически без денег. Вот скажи мне, как? Как такое возможно?!

— Ну, это сумасшествие, я понимаю. Ты сам себя загоняешь в очень сложные организационные и технические рамки, сам себя подставляешь под критику. Люди приходят — а тут темно или по крайней мере не так светло, как хотелось бы, не хватает удобств, мало туалетов и т.д. Но самое дорогое, то, что мне важно было увидеть на открытии, — это множество светлых людей, которые почувствовали себя людьми. Массмедиа — газеты, телевизор, интернет — убеждают тебя, что все плохо, политики воюют между собой, страна катится в пропасть, в мире тоже все не так, как надо... Понимаешь, я не могу тратить свою жизнь на причитания: ой, у нас страна не такая, ой, у нас президент не тот... Ну не тот, и что мне теперь, не жить, что ли? Моя позиция такая: это наша страна. Не их страна, а наша. Не их город, а наш. Люди, которые делают этот фестиваль, создают свой мир, и это не какой-то параллельный мир, а самый что ни на есть настоящий. А вот тот мир — фикция, симулякр. Его нет, он придуман.

«Если дать людям возможность творить, в них просыпаются ангелы»

— Без чего пришлось обойтись ввиду отсутствия финансирования?

— Не удалось пригласить зарубежные театры, это слишком дорого. Но я не жалею. В этом году для меня было важно устроить в Украине вот эту встречу людей. По большому счету соревноваться с такими монстрами-фестивалями, как Чеховский, Авиньонский или Эдинбургский, мы не можем, там одна только театральная часть стоит 20—30 млн. евро. Привезти один спектакль Остермайера или Кастеллуччи стоит 100—150 тыс. Но если ты не создаешь свою инфраструктуру, которая выращивает своих собственных режиссеров, актеров, сценографов, то это все бессмысленно. Ну, показали, ну, замечательно, а дальше что? Возникнет еще один комплекс неполноценности: они могут, а мы не можем.

— Почему не нашлось денег? Может, из-за предстоящих выборов?

— Ты понимаешь, у нас ведь всегда выборы. Или они вот-вот будут, и денег пока нет, или только что были, и денег уже нет. К сожалению, у нас отсутствует серьезная культура меценатства. Есть три-четыре имени: Уткин, Пинчук, Воронов, в какойто степени Ахметов, но это все равно пока не создает систему и какую-то, что ли, моду. А если мода и есть, то это больше мода на презентацию, чем на созидание. Для меня идеальная система — это создание учебно-производственных комплексов в разных видах искусства — музыка, театр, арт. Там люди бы одновременно обучались и тут же начинали производить, чтобы это была не мертвая академия, а процесс создания нового продукта, который могли бы адекватно оценивать квалифицированные эксперты.

— Какой из фестивалей тебе показался наиболее удачным? Какая фестивальная локация лучше всего отвечала идее ГогольФеста? Мне казалось, что очень хорошо получилось на киностудии.

— На Довженко, да. На самом деле, там было гораздо труднее по театру — тамошняя площадка очень сложная. Знаешь, фестивали, они же как дети, это все равно что спросить, какой ребенок у тебя более любимый, чем другие. Прекрасен был Арсенал, потому что там все начиналось, рождалось. На Довженко мы впервые вышли на улицу и заполнили всю территорию киностудии. Тут, на заводе, гениальное пространство, оно дает совершенно уникальные возможности — постановочные, сценографические, акустические. С другой стороны, очень сложно одновременно организовать спектакль и концерт. Мне нравится, что три дополнительных площадки — кинотеатр, инди-сцена и LabCombinat — создали свою особую замечательную атмосферу. Я видел там аккуратных, культурных, интеллигентных, неагрессивных молодых людей, для меня это самое дорогое. Елки-палки, думал я, это же как мало надо людям — просто получить возможность творить! В них просыпаются ангелы, они начинают мыслить другими категориями, в их сознании рождается альтруистическая цивилизация, желание дарить, а не потреблять. скачать накрутку подписчиков вк

— Сколько вообще денег надо, чтобы провести фестиваль на достойном уровне?

— Все зависит от территории. Если на ВДНХ, как я планировал, то дорого — там нужно обустроить двенадцать павильонов. Поэтому нормальный такой, крепкий фестиваль это миллион, а дальше все зависит от фантазии и амбиций.

— Чего ждать в следующем году? Опять придется искать новую площадку?

— Ну, не знаю, у нас тут вроде бы партнерство нормальное, хозяева планируют делать конверсию этого пространства — в том виде, в котором оно сейчас существует, сдавать его в аренду мелким компаниям, наверное, неперспективно. Сделать тут что-либо другое, нежели культурный молл, нереально: ни торговый, ни офисный центр, ни жилье тут не построить. Почему? — по кочану: далеко, не поедут. А на культуру поедут. На открытии фестиваля было, я думаю, до десяти тысяч человек.

И вообще, для меня главное открытие фестиваля — это то, что в стране существует гражданское общество. В ней есть люди, которым важно чувство собственного достоинства, которые могут определять ее лицо. Нужно просто понять: лицо страны — это не политики. Лицо страны — это мы.

Справка «2000»

Владислав Троицкий родился в 1964 г. в Улан-Удэ. В 1987 г. закончил радиотехнический факультет КПИ, в 2002-м — режиссерского-актерский факультет РАТИ (Российская академия театрального искусства, бывший ГИТИС). В 1994 г. создал в Киеве Центр современного искусства «ДАХ». В 2007 г. основал фестиваль ГогольФест. Лауреат премии «Киевская Пектораль» 2001-го и 2002 г.

Юрий Володарский, 26.09.2012

Назад
Перехiд